Проба пера

Проза :

Проводы солдатаЭто была пятница

История, о которой пойдёт речь в этом рассказе, растянулась по времени на семьдесят с лишним лет. Когда я окончил среднюю школу то, по совету матери, не стал подавать документы ни в какой институт, а решил сначала отслужить в армии, тем более что через месяц наступал мой призывной возраст. В ожидании повестки из военкомата, я устроился разнорабочим в местный совхоз. Мать работала бухгалтером детского дома, и жили мы в небольшой сельской избе.
Как-то тёплым июльским вечером, когда жара уже спа́ла, а солнце ещё не скрылось за горизонтом, мы с матерью перед ужином сидели на крылечке. По пыльной улице с шумом возвращалось с пастбища сельское стадо: мычали коровы, блеяли козы и овцы, щёлкал бич пастуха, женщины громко зазывали свою скотину во двор.
— Шум и суета вечернего стада всегда напоминают мне военные годы, — задумчиво проговорила мать.
— Не вижу никакой связи: коровы-то не воевали, — попытался я съехидничать.
— Коровы, конечно не воевали — улыбнулась мать, — но именно в такой обстановке я пережила очень сильное душевное потрясение. Мы тогда жили в другом селе, у Волги.
— Я немного помню это село: ты там работала бухгалтером в доме инвалидов войны, а жили мы тогда втроём: ты, я и папина мать — бабушка Катя. Только ты мне никогда о тех временах ничего не рассказывала.
— Да, всё считала тебя глупеньким и маленьким, а ты вон какой незаметно вымахал.
И вот что она мне в тот вечер рассказала:
«Произошло это в сорок третьем году к концу июля. Число я уже не помню, но хорошо помню, что это случилось в пятницу. Была у нас на пять дворов банька, которую мы топили по очереди, а воду в неё надо было носить с Волги: водопроводов-то тогда не было. В котёл, где вода грелась, старались натаскать воды в пятницу после работы, а уж в субботу, пока баня топилась, наполняли бочку для холодной воды. В ту пятницу была наша очередь топить баню, потому я и запомнила этот день.
Мы с твоим отцом были убеждённые атеисты, а вот бабушка Катя была женщиной очень набожной: «красный угол» в её комнатке занимал целый иконостас, перед которым постоянно теплилась лампадка. Когда отец ушёл на фронт, то я частенько слышала, как она в своей комнате по ночам тяжело вздыхала и вполголоса молилась перед иконами.
В тот день было очень жарко: я притомилась на работе, а пото́м мы с бабой Катей ещё воду в баню носили. Когда пригнали стадо, то я уже «ног под собой не чуяла»: загнала коз в хлев, сходила в дом за кастрюлей и принялась за дойку. Когда я заканчивала доить первую козу, то вдруг почувствовала, что на меня как будто кто-то смотрит. Оглянулась и обомлела: в проёме двери, прислонившись спиной к косяку, стоял твой отец. Я его чётко разглядела: он был в форме, в сапогах, в портупее с кобурой. Что было дальше, я не помню, только очнулась лежащей на полу: рядом валяется опрокинутая кастрюля, козы в углу сбились в кучу.
Кое-как добрела я до дома и без сил плюхнулась на лавку.
— Что с тобой, дочка? – Кинулась ко мне свекровь. – На тебе лица нет и щека вся в навозе. Тебя коза, что ли, рогами пырнула?
— Нет, коза тут не причём: со мной сейчас в хлеву такое было… — и я рассказала бабушке Кате о том, что произошло.
— Сношенька ты моя, — запричитала свекровь, — так ведь это душа нашего Ивана с весточкой прилетала, да с домом и семьёй попрощаться, а самого́ его, значит, уже и в живых нет: горе-то какое на наш двор пришло. – И она громко разрыдалась.
Я, конечно, понимала, что никакая это не душа, а просто от сильного переутомления, жары и постоянного переживания за мужа у меня была зрительная галлюцинация, но свекровь переубеждать не стала, а поплакала вместе с ней. Вскоре пришло письмо с фронта, написанное, правда, две недели назад, где отец писал, что он жив и здоров. Это было его последнее письмо. Извещение о том, что муж пропал без вести, пришло уже глубокой осенью».
Рассказ матери меня, конечно, взволновал, но в то же время я соглашался с ней, что это была галлюцинация, вызванная крайней душевной и физической усталостью. Со дня этого разговора прошло много десятков лет: матери давно уже нет в живых, да и сам этот рассказ за суетой текущей жизни постепенно забылся.
Лет пять-шесть назад знакомые подсказали мне, что в интернете, на сайте «Мемориал», можно отыскать информацию об участниках Великой Отечественной войны. Но только это не тот «Мемориал», который пробавляется на деньги наших забугорных «доброжелателей» и льёт грязь на собственную страну, а тот, на котором публикуются архивы Министерства обороны. Отыскал я на этом сайте и некоторые сведения о своём отце.
Из наградного листа я узнал, что отец командовал самоходной артиллерийской установкой СУ-122, воевал хорошо и был представлен к ордену Красной звезды. В боях на Курской дуге был тяжело ранен и отправлен в полевой госпиталь. В журнале регистрации этого госпиталя записано, что мой отец 23 июля 1943 года умер от ран и большой потери крови. В памяти сразу всплыл рассказ матери, и я нашёл в поисковике дату смерти отца – это была пятница.


За чашкой чаяСокральное число

«Молодые» пенсионеры Василий Ильич и Надежда Кузьминична Карповы сидели тёплым июльским вечером на крылечке и чаёвничали перед сном. Так получилось, что Надежда Кузьминична была моложе своего мужа на пять лет и одну неделю, а потому и пенсионерами они стали, практически, одновременно. Жили они вдвоём в собственном домике на окраине районного городка. Сын Николай с дочерью Ириной давно уже обзавелись собственными семьями и «выпорхнули из гнезда». Семья сына жила в этом же городе, а дочь многочисленные родственники перетянули в Рыбинск Ярославской области.

В этот день почтальонка принесла Карповым третью, в их жизни, пенсию и они решили попробовать прожить на неё весь месяц, не трогая зарплаты.
— Знаешь, Вася, я так думаю, что на пенсию мы проживём и даже внучатам нашим маленькие подарочки делать сможем. Кстати, через неделю у Танечки, в Рыбинске, день рождения; девять лет внучке исполняется. Надо бы какой-то подарок послать, только вот не придумаю, что ей купить.
— Нынешней молодёжи нужны не подарки, а деньги, на которые они и купят себе то, что им нравится, а мы с тобой их вкусы не знаем и никогда им не угодим.
— Да, хочется подарить что-нибудь такое, чтобы надолго запомнилось, а деньги, они и есть деньги; потратят на кафешки, да на лимонады с мороженым и через день забудут. Однако, ты, пожалуй, прав; пошлю-ка я ей тысчонку или полторы, какой-никакой, а подарок ко дню рождения.
— А если хочешь, чтобы надолго запомнилось, то посылай не тысячу и не полторы, а пошли ей, к примеру, тысячу двести семнадцать рублей.
— Это почему же именно двести семнадцать, а не двести или двести пятьдесят?
— Вот видишь, тебя уже как-то заинтриговало; уверен, что и внучку это «зацепит». Не хочешь семнадцать, пошли девятнадцать, или четырнадцать, или одиннадцать, но только не круглую сумму.
На следующий день Надежда Кузьминична задержалась с работы, так как заходила на почту, чтобы отправить внучке деньги, а придя домой выговорила Василию Ильичу:
— Простыдилась я, Вася, с твоей некруглой суммой аж до самых печёнок. Не́чего было мне тебя слушать, не краснела бы я сейчас на почте.
— Да, что уж там такого случилось-то на этой почте?
— А то случилось: перевод оформляла Верка Завгородняя и когда она прочитала, где я написала поздравление Таню́шке, то так на меня посмотрела, что я думала – провалюсь.
— Ну, какое поросячье дело этой Верке до того, какие ты своей внучке деньги посылаешь ко дню рождения? Её дело принять перевод и отправить по адресу.
Как бы то ни было, а вечер в доме Карповых прошёл в обоюдном молчании: Надежда Кузьминична была обижена, а Василий Ильич не считал себя в чём-то виноватым. Обижайся, не обижайся, а жизнь продолжается; уже на следующее утро вчерашние обиды стали казаться не такими уж горькими, и, уходя на работу, супруги совсем помирились. Незаметно пролетела неделя, и подошло время поздравлять внучку с днём рождения.
— Надя, ты внучке-то не звонила? – Спросил Василий Ильич, войдя в дом с огорода, где он обрывал вишню.
— Да, нет, пока. Я думаю, надо будет после восьми часов звонить: тогда и тариф дешевле будет, и дома все будут.
В Рыбинске на телефонный звонок ответила внучка.
— Таню́ша, здравствуй дорогая, – взволнованно проговорила Надежда Кузьминична, – мы, с дедушкой, от всей души поздравляем тебя с девятилетием и желаем тебе здоровья, счастья и весело отпраздновать свой день рождения.
— Спасибо, бабуля, за поздравление, за подарок; тут вот мама хочет тебе что-то сказать.
Трубку взяла Ирина:
— Мам, привет!
— Здравствуй, Ириша, как вы там внучкины именины отмечаете? Гостей много?
— Ой, не говори, мама, я уже с ног сбилась. Мы на двенадцать часов собирали гостей, и сейчас уже все разошлись. Были обе тёти и оба дяди с детьми и внуками, да ещё Таню́шкины одноклассники – человек пять. Что тут было, словами не опишешь; мы столы накрыли во дворе, так ребятня «бесилась» от души. И чаёвничали, и пели, и стихи читали, и в салки играли, и плясали, — одним словом, — было очень весело.
— Ну, я рада за вас; надолго запомнит внучка этот свой день рождения. Подарками её, небось, всю завалили?
— Да уж, запомнит. И не только внучка, мы тут всей роднёй голову ломали над вашим поздравлением, но так ни к чему и не пришли. Почему же, всё-таки тысяча двести семнадцать? Мы вспоминали все цены на игрушки и сувениры в наших магазинах, но ничего, что подходило бы на эту сумму, не вспомнили. Ты уж открой секрет, — на что вы с отцом намекали?
— А, нет тут никакого секрета, — засмеялась Надежда Кузьминична, — это отец велел мне столько послать, чтобы наш подарок хоть чем-то отличался от других.
— Ну, понятно; зато мы здесь, нет-нет, да и вспоминали: «почему же именно семнадцать?». Правда, дядя Гриша сказал: «это Василий для хохмы придумал, любит он над людьми прикалываться».
— Да, в общем-то, так оно и есть.
Вечером, когда «молодые» пенсионеры устраивались на любимом крылечке пить чай, зазвонил телефон, звонок был междугородний; трубку взяла Надежда Кузьминична, — звонила её старшая сестра Галина из Рыбинска.
— Здравствуй, Надя. Мы сегодня всей семьёй ходили поздравлять твою внучку с днём рождения, и там нас ввёл в заблуждения ваш подарок. Почему именно двести семнадцать, а не двести или триста? Ты скажи мне по-свойски, а я никому не скажу.
— Можешь, Галя, всем рассказать. Это, как говорил один киногерой, шутка юмора.
— Вон в чём дело. Ну и Григорий тоже считает, что вы решили похохмить.
После этого ещё почти це́лую неделю родня из Рыбинска выясняла «почему именно» и «а не…».
А через три года, когда Карповы приехали в Рыбинск навестить детей и внучат, пришлось как-то Надежде Кузьминичне с шестиклассницей Татьяной отправиться в город за покупками. В магазине «Магнит», что на улице Моторостроителей 2, они набрали в корзину продуктов к обеду и подошли к кассе. Кассирша подсчитала стоимость покупок:
— С вас тысяча двести семнадцать рублей, — сказала она, выбивая чек.
Таню́шка с бабушкой дружно и громко расхохотались. Не поняв в чём дело, кассирша оглядела себя и недоумённо на них взглянула.
— Ничего-ничего – успокоила её Надежда Кузьминична, — просто, тысяча двести семнадцать наше сакральное число.


Жигули«Жигули» для Петра Ивановича

Петру Ивановичу Семенцову в обеденный перерыв пришла открытка из Приозёрска, в которой сообщалось о том, что подошла его очередь на покупку автомобиля ВАЗ-2103. Открытка вызвала в доме Семенцовых радостный переполох: её ждали так долго, что уже отчаялись дождаться; и вот в этот тёплый июньский день 74-го года наконец-то сбылась семейная мечта. Когда немного улеглись страсти, Пётр Иванович отправил жену за деньгами.

— Ты, Мария, собирайся в сберкассу, сними с книжки деньги, а я пойду в контору, отпрошусь на завтра, да с утра и отправлюсь за машиной; нечего резину тянуть.
— Сколько снимать-то, Петя? Все?
— Зачем же все? В открытке сказано: семь двести, — вот столько и сними.
— А вдруг ещё за что-нибудь надо будет доплатить, а у тебя денег не хватит.
— Вечно ты со своими «а вдруг»! Есть у меня в кармане шестнадцать рублей, хватит на всё. Билет на автобус от Павловска до Приозёрска полтора рубля, там по городу на автобусе пятачок, да заправить бензином бак, литров тридцать — двенадцать рублей, вот и все «что-нибудь»; назад-то я бесплатно поеду.
Вечером, за ужином, только и разговоров было, что про машину.
— Ты, папка, бери жёлтую, — тараторила семилетняя Светка, — она как солнышко.
— А мне больше нравятся зелёные оттенки, — задумчиво сказала Мария, — они как-то лучше подходит к нашей природе, ласковые такие, нежные.
Пятиклассник Витька, который уже понял, что из всех «прелестей» ему достанется, в основном, мыть и драить машину, подошёл у этому вопросу чисто прагматически:
— Машину надо брать серого цвета, на ней грязь не так заметна.
Пётр молчал, а про себя думал: «мечтайте, мечтайте; только у серьёзного человека машина должна быть чёрного цвета, ну, в крайнем случае, тёмно-синего». Перед сном Мария наставляла мужа:
— Поедешь за машиной в сером костюме, я его почистила и отгладила. Деньги в пиджаке, во внутреннем кармане, я их в свой кошелёк положила. На ноги обуй новые полуботинки, а то эти уже ни на что не похожи. Побриться утром не забудь, а то поедешь, как чучело огородное.
— Да, что ты меня, как маленького учишь? Подумаешь, великое дело, — машину купить, — я же не учу тебя щи варить; давай, спать ложись, — утром рано вставать.
Рейсовый ПАЗик доставил Петра Ивановича в Приозёрск к десяти часам дня, а к одиннадцати он уже был на другом конце города возле конторы областной торговой базы. Контора располагалась в длинном одноэтажном здании из красного кирпича. Вход в здание находился в том конце, к которому примыкали въездные ворота; там же была устроена и проходная на территорию базы, где у турникета дежурил вахтёр. Жизнь в этом учреждении била ключом: на площадке перед зданием стояли несколько новеньких «жигулей» без номеров, одни отъезжали, другие выкатывались из ворот; люди сновали в двери и из дверей, стоял постоянный приглушённый гомон.
— Мне вот открытку прислали, — подошёл к вахтёру немного оробевший Пётр Иванович, — подскажите, к кому здесь обратиться?
— А это, мил человек, в самый конец коридора, в предпоследний кабинет.
В коридоре все окна с одной стороны выходили во двор базы, уставленный рядами «жигулей» и «москвичей»; по другую сторону коридора располагались двери кабинетов. На предпоследней двери была табличка: «торговый отдел»; рядом с дверью в стене было окошко с указателем: «касса». Напротив двери, у окна, двое мужчин вполголоса о чём-то беседовали.
— Мужики, вы тоже сюда? – Обратился к ним Пётр Иванович.
— Да. Будешь за нами; да, здесь быстро: деньги заплатишь, пропуск получишь, и иди, выбирай машину.
Дождавшись очереди, Семенцов вошёл в просторный светлый кабинет.
— Вы за машиной? Проходите сюда, — окликнула его женщина, сидевшая за столом у окна. – Давайте вашу открытку и паспорт, я оформлю пропуск, а вы пока оплачивайте в кассу семь двести за «жигули» третьей модели.
Подойдя к открытой двери остеклённой выгородки, где сидела молодая девушка, Пётр Иванович достал кошелёк, в котором оказалось семь с половиной тысяч рублей. «Вот же дура-баба, — подумал он о жене, — ведь говорил ей, чтобы сняла семь двести, так нет, всё старается сделать по-своему; что говори ей, что ни говори». Когда с формальностями было покончено, Пётр Иванович, не чуя ног, направился через проходную на территорию базы, со двора которой выезжала очередная машина. Всем во дворе руководил шустрый толстячок неопределённого возраста.
— Смотри, товарищ, какая тебе нравится, только постарайся побыстрей, а то скоро перерыв на обед. – Толстячок сидел за небольшим столиком позади рядов «жигулей».
Пётр Иванович уже разглядел среди машин и чёрный и синий цвета, и обратил внимание на стоявшую в отдалении чёрную «тройку» под белым матерчатым пологом.
— А эта вот, под тентом, что за машина?
— Э-э, брат, эта машина не про нас с тобой; это спецзаказ для Петра Ивановича.
— Ну, так я и есть самый настоящий Пётр Иванович Семенцов.
— Петры Ивановичи, они, браток, разные бывают; так что, ты «Федот, да не тот».
— А что же в ней особенного, в этой машине? Что она из золота, что ли, сделана?
— Особенное в ней то, что она не конвейерной сборки, а индивидуальной, и все детали в ней подгонялись вручную и из металла высокого качества.
— Ну, так она, небось, и сто́ит ого-го!
— Да, сто́ит-то она так же, как и остальные, только для одних людей делают одно, а для других другое и всё шито-крыто.
— Ну, а если, допустим, каким-то образом перепутаются машины? Ведь с виду-то они все одинаковые, поди-ка разберись, где какая.
— Ты на что, брат, намекаешь? – Как-то неуверенно проговорил толстячок, понизив голос и оглядываясь по сторонам. – Да, мне знаешь, что за это будет, если узнают?
— А кто узнает? Я вот, к примеру, сел бы в эту машину и умотал в Павловск; и ищи меня свищи, — чувствуя, что толстячок сдаётся, «закинул удочку» Пётр Иванович. – Уж я бы в долгу не остался и отблагодарил хорошего человека.
— Да, ведь, благодарности-то они разные бывают.
— Ради такого дела я бы и сотни не пожалел. – Семенцов понял, что дело выгорает и остаётся только договориться о сумме.
— Уж больно риск велик, — набивал цену продавец.
— А две устроят?
— Ну, если бы ещё и с половиной, тогда можно и рискнуть.
— Согласен, — повеселевшим голосом сказал Пётр и полез в карман за кошельком.
— Ты что, дурак; тут кругом глаза! Пошли в машину, там отдашь.
Сняли полог, сшитый их двух простыней; толстячок положил его в ящик стола и достал ключи от машины. Сидя в салоне, рассчитались, познакомились и разговорились:
— Ты, Петя, только никому ничего не рассказывай. Здесь в «бардачке» документы, зайдёшь с ними в торговый отдел, там тебе оформят акт купли-продажи для ГАИ, пропуск отдашь на выезде из ворот. Ну, счастливо тебе.
Выруливая со двора базы, Пётр Иванович расчувствовался: «Всё-таки женское сердце-вещун: как эти денежки сейчас пригодились. А машинка-то(!); мотор работает, как часики, ход плавный мягкий; чувствуется, что ручная работа. Эх, и повезло же мне(!)». У двери торгового отдела стояли те же мужики, что и в первый раз.
— Что, ребята, опять очередь?
— Закрыто. Все на обед ушли; у них тут где-то своя столовая. Перед нами ещё один мужик, он платить будет. А акты купли-продажи здесь типовые, осталось только внести в них данные о машине, а наши данные они уже из паспортов внесли.
Стоя у окна, Пётр наблюдал, как во дворе толстячок отгонял в сторону черную «тройку» и накрывал её пологом. «Дал бы бог, чтобы у мужика всё прошло гладко – думал он, наблюдая, как тот суетится. – Всё-таки есть ещё на свете добрые люди». Подошёл тот, которому нужно платить, потом и за Петром заняли очередь, а там и обед закончился.
Выходя из торгового отдела с актом в руке, Семенцов ещё раз посмотрел через окно во двор базы, где очередной покупатель о чём-то разговаривал с толстячком, энергично жестикулируя руками и кивая головой в сторону «тройки» под пологом. В голове Петра Ивановича шевельнулось смутное подозрение, и он решил ещё немного понаблюдать. И не зря: покупатель с продавцом убрали с «тройки» полог, посидели в ней немного, после чего толстячок вышел из машины, а она направилась в ворота.
Когда Пётр вышел из помещения конторы, «тройка», вырулившая со двора базы, уже припарковалась перед зданием.
— Что, землячок, перехватил «тачку» у Петра Ивановича? – спросил он у мужика, направлявшегося в контору.
— А тебе-то, какое дело? Или обидно, что не тебе досталась?
— Почему же не досталась? Мне тоже досталась; да, похоже, и не только нам с тобой. Обидно, что я оказался таким же дураком. Я ведь этому «жучку» двухмесячную зарплату отвалил. Причём сам же его упрашивал, чтобы он деньги взял.
— Ё-моё! Я тоже. Что же теперь делать? Может в милицию заявить?
— А с чем ты туда придёшь? У тебя ни свидетелей, ни доказательств. Считай, земляк, что мы с тобой получили платный урок по головотяпству.
Всю дорогу до дома одолевали Петра Ивановича невесёлые думы: «Нет, нельзя женщин впутывать в серьёзные дела; баба, она и есть баба. Вот не положи она мне в карман эти лишние три сотни, так бы и лежали они сейчас целенькие в сберкассе».